О нас

«Дерзость для писателя — необходимое качество»: 88 лет со дня рождения Венедикта Ерофеева

24 октября исполняется 88 лет со дня рождения Венедикта Ерофеева — автора поэмы «Москва — Петушки». Но сам Ерофеев в последние годы жизни всё настойчивее уходил в драматургию и говорил о будущих пьесах с таким же сочетанием серьёзности и издёвки, которое определяет его прозу.

«Что такое вообще литература, я не знаю», — говорил он в одном из последних интервью. Для человека, ставшего к концу XX века одним из самых узнаваемых русских писателей, ответ весьма вызывающий.

Венедикт Ерофеев родился 24 октября 1938 года в посёлке Нива-2 Мурманской области. Детство провёл в том числе в детском доме в Кировске, школу окончил с золотой медалью и поступил на филологический факультет МГУ.

МГУ, Орехово-Зуевский, Коломенский, Владимирский педагогические институты — ни один из них Ерофеев не окончил. Между попытками получить образование работал грузчиком, подсобником каменщика, истопником, приёмщиком винной посуды, монтажником кабельных линий связи, библиотекарем, участвовал в геологических и паразитологических экспедициях.

При этом писал с юности.

В семнадцать лет появились «Записки психопата». В 1970 году была закончена поэма в прозе «Москва — Петушки» — произведение, которому предстояло пройти довольно странный путь к российскому читателю. Впервые он был опубликован за рубежом, в израильском альманахе «Ами» в 1973 году. В СССР «Москва — Петушки» появилась только в конце 1980-х: сначала в журнале «Трезвость и культура», затем (без цензуры) в альманахе «Весть».

Сам Ерофеев относился к своей главной книге без ложной скромности. На вопрос, что из написанного ему дороже всего, отвечал: «Из всего написанного “Петушки” мне больше всего нравятся». И признавался, что, перечитывая их, «смеюсь, как дитя».

«Москва — Петушки» были написаны за пять недель. По воспоминаниям самого автора, всё это время он не пил ни грамма, а приехавшим друзьям объяснил: «Стоп, ребята, мне не до этого, нужно закончить одну гениальную вещь». Друзья, разумеется, расхохотались.

За Венедиктом Ерофеевым настолько прочно закрепилась репутация автора одной великой книги, что его драматургия иногда оказывается в тени. Между тем в последние годы жизни именно театр занимал его всё больше. Он написал «Вальпургиеву ночь, или Шаги командора», работал над пьесами «Фанни Каплан» и «Диссиденты». Последние две завершить уже не успел.

В интервью 1989 года Ерофеев рассказывал, что собирается уехать в Абрамцево с тридцатью с лишним записными книжками и закончить сразу две пьесы. «Фанни Каплан» он называл трагедией в пяти актах: «…где вообще из героев ни одного в живых не остаётся».

Ерофеев вспоминал, что после «Вальпургиевой ночи» ему уже советовали хотя бы кого-нибудь пожалеть. Но уступать драматург не собирался: «И две пьесы, которые намерен этой осенью закончить, будут трагедии в 5 актах. Правда, трагедии — условно, потому что шутовство и гаерство, но всё равно в живых никто не останется. Только подлецы».

Трагическое у Ерофеева невозможно отделить от комического, а за шутовством довольно быстро обнаруживается совсем не смешная конструкция мира. Показательна история возникновения «Вальпургиевой ночи». Ерофеев рассказывал, как знакомые привезли бутыль неизвестного спирта и предложили ему первым проверить, не метиловый ли он. Пока друзья терпеливо наблюдали за экспериментом, писатель последовательно потребовал вторую, а затем третью рюмку. Ночью возник замысел пьесы. Через месяц она была написана.

Образ Ерофеева как исключительно «алкогольного» писателя больше надуман. Он обладал огромной читательской памятью, интересовался музыкой, историей, иностранными языками, прекрасно знал Библию. Говорил, что влюблён в латынь, хотя и не знает её в строгом смысле слова. Уже взрослым окончил курсы немецкого языка и сдал экзамены на отлично.

На вопрос о литературных влияниях первым называл Гоголя, затем Мопассана. Говорил о Кафке, Фолкнере, Набокове, Байроне, Вальтере Скотте, Василии Розанове. С одними современниками спорил, других любил, третьих оценивал с той степенью беспощадности, которую сегодня редактор, вероятно, попытался бы немного приглушить.

Но когда собеседница процитировала приписываемую ему формулу об «антиязыке», Ерофеев сразу возразил: «Подобные фразы я не произносил. Зачем приписывать совсем не свойственные мне фразы? Что они всё ищут — “антиязык”, “аллюзии”?.. Неужели нельзя выражаться человеческим языком! Когда мы им напомним, что есть просто русский язык».

Для автора, вокруг которого потом выросло огромное количество интерпретаций, замечание получилось весьма пророческое. Ерофеев сопротивлялся готовому объяснению себя самого. Даже литературную славу воспринимал с иронией. В одном зарубежном справочнике о нём когда-то написали: «Судьба его неизвестна». К тому времени писатель уже тяжело болел и вспоминал сообщение западной радиостанции о собственной смерти: «А я в это время беру зеркальце, дышу — в нём действительно ничего не отражается».

Одно из последних интервью Ерофеева для «Литературной газеты» вообще сопровождалось почти литературной историей. Осенью 1989 года писатель уже тяжело болел раком горла. После операции он говорил через специальный аппарат — металлическим, механическим голосом. Первая встреча интервью практически не дала: Ерофеев шутил, задавал вопросы сам и обещал позднее ответить письменно. Не ответил.

Во второй раз беседа всё-таки состоялась. Журналистка одновременно включила надёжный диктофон Sony и на всякий случай записывала разговор в блокнот. После многочасовой беседы выяснилось: голос Венедикта Ерофеева на плёнку не записался вообще. Остался только ровный гул. Спас блокнот.

Ерофеев прочёл подготовленный текст и оставил на нём собственную рецензию: «Годится. Достоверно. Не очень глупо. Вен. Ероф.»

В редакции часть разговора всё-таки вырезали. Когда позднее собеседница спросила его, что из ещё не написанного ему особенно важно, Ерофеев ответил: «То, что мне надлежит написать, это гораздо важнее».

До конца оставалось несколько месяцев. 11 мая 1990 года Венедикт Ерофеев умер в Москве. Ему был 51 год.